Каждый день года на финише
Юрий Юшкин
Юрий Юшкин
осси ми
Каждый день года на финише
Юрий Юшкин
25.10-08.11.26
Фотографии: Денис «Рыба Ебать»
осси ми
Я не могу до конца объяснить себе самому что я делаю и почему, так было всегда: я занимаюсь чем-то, чтобы в процессе до чего-то дойти. Для меня путь к пониманию и прояснению лежит через практику, развивая которую я стараюсь становиться более чутким и точным. Но есть начальный импульс, и я оглядываюсь на него, чтобы разглядеть линию или последовательность.
Меня всегда привлекали различного рода городские заброшенные пространства, где можно оказаться одному. Это пространства, где тебе ничто не сопротивляется, где ты предоставлен сам себе и делаешь, что хочешь, получаешь возможность в действительности уединиться. Если ты не один, то пребываешь в уединении вместе со спутником. Не всем, правда, требуется это состояние. Рамки субкультуры urban exploration я находил тесными для себя — мне хотелось взаимодействовать с пространствами в роли художника и автора, а не экстремального туриста или краеведа-эксцентрика. Я искал пути соединения с искусством: вместе с близкими художниками (Елизавета Копылова, Павел Подурский) мы устраивали выставки в подобных местах, работали с ними: мы получали таким образом свободу действий, нам не нужно было стучаться в чужие пространства со своими проектами, что-то объяснять, доказывать, просить разрешения. В этих условиях мы становились хозяевами ситуации, если не брать в расчёт некоторые естественные ограничения, связанные со спецификой мест.
Позже возник формат «Подпольных практик», в рамках которого участники проходили определённый путь по локации, создавали на месте работы в удобной для себя технике и оставляли их. Работы не размещались намеренно так, чтобы случайный посетитель мог их заметить, но и не скрывались специально: это был диалог с пространством, а не с потенциальным зрителем, который мог видеть результат только в конечной документации. Каждая такая «практика» в момент её осуществления была полностью приватна, закрыта для стороннего наблюдения. Традиционный состав участников — я и Елизавета Копылова, реже я приглашал других художников или проводил «практику» в одиночку.
Ближе к 2026 году я почувствовал, что формат «Подпольных практик» себя исчерпал, что вообще не нужно что-либо добавлять, оставлять, нужно просто ходить и смотреть, документировать. Я понял также, что мне как автору требуется больше одиночества, что я не способен много работать в паре или в сообществе даже с предельно близкими мне по духу людьми. Тогда я уже начал чаще посещать заброшенные расселённые дома (до этого некоторые из «практик» проводились в коллекторах подземных рек, например). Я ходил по оставленным квартирам и думал: а зачем мне вообще здесь что-то делать, размещать работы или устраивать выставки? Здесь и так всё есть, пространство полноценно само по себе и его не обязательно использовать как место-для: можно просто ходить, снимать. И ещё можно забирать кое-что, а не оставлять, потому что пространство не требует, оно отдаёт и это нужно взять. До этого я размышлял, что потратил слишком много денег на фонари: я покупаю их, а они вовсе не понадобятся, потому что мне нужно отказаться от одного в пользу другого, отречься от своего желания посещать такие места в пользу занятий искусством. И вот где-то осенью прошлого года я понял, что на самом деле это и есть то, что мне интересно как искусство сейчас, что не обязательно что-то отделять и откидывать, а нужно вместо этого совершить отчаянное погружение и слияние.
С тех пор я по большей части прервал работу в старом, привычном для себя медиуме графики. Нужно идти к тому, что зовёт тебя, а производство искусства в мастерской меня не звало. Может быть, дело в условиях: я всегда работал там, где жил, но эти места никогда мне не нравились и мне не хотелось туда возвращаться. Графика оказалась ненужным рудиментом, сейчас я её воспринимаю во многом как след насильственного художественного воспитания, но фотографию я сохранил, потому что фотографировать — это тоже значит брать что-то с собой. Таким образом, на протяжении последнего года моя практика представляет собой походы в дома, выселенные по московской муниципальной программе. После расселения здания снимают с баланса и вскоре многие из них оказываются открытыми: кто-то бьёт стёкла или выламывает двери. Я пользуюсь этой ситуацией: хожу по квартирам, фотографирую, забираю предметы. В начале этого года я потерял работу и оставался в таком положении до конца лета. Я обнищал, но имел много свободного времени: в этот период моя художественная практика захватила наконец всё и стала формой жизни. Квартира постепенно захламлялась: сейчас в ней сложно двигаться, не задевая предметы телом. Эту склонность к компульсивному собирательству я замечал за собой и раньше, но в новых условиях она развилась и разрослась: я просто перестал ей сопротивляться.
Со временем я начал лучше понимать, что именно в домах меня интересует больше, а что — меньше, уточнять фокус. В центре этого интереса, как я теперь вижу, находятся квартиры особого рода — «коричневые» квартиры, как я их называю, потому что всё их внутреннее убранство принимает однородный тон в результате длительного отсутствия уборки и воздействия испарений. Это такой цвет бытового неблагополучия, цвет старости или немощи: хозяин дома уже не может следить за чистотой, у него заводятся насекомые, кухонный потолок за многие годы покрывается налётом янтарного жира, плита завалена присохшими пищевыми отходами, вокруг дверных ручек и выключателей образуются темные пятна от прикосновений. Иногда это квартиры хордеров, где помещения заполнены мусором на треть высоты, квартиры, после посещения которых в тёплое время года обнаруживаешь у себя на ногах крохотных насекомых, отскакивающих при попытке коснуться их пальцем. Это то, что я ищу в первую очередь и расстраиваюсь, если не встречаю при обследовании нового дома, хотя на самом деле это вовсе не редкость и такие места попадаются часто: разница только в степени запущенности. Эти квартиры производят тяжёлое, гнетущее впечатление, и я до сих пор, заходя внутрь, вынужден что-то в себе перебарывать: это не сложно, потому что во мне сильнее то, что тянет, а не то, что сопротивляется. Я хочу показать эти квартиры, я считаю это красивым, меня это почему-то притягивает. Здесь возможен упрёк в эстетстве, но если даже принять его, то мне всё же важно разобраться, почему возник именно такой вектор и что за этим стоит. Я не могу искренне признать себя эстетом, свести всё к этому и на том закрыть вопрос.
Эстетический элемент безусловно важен, но дело не в нём, я вижу его скорее как своего рода заслонку, за которой что-то скрыто. Фотография для меня — оптимальный способ показать некоторые вещи на дистанции, и я хочу, чтобы она передала выразительность этих жилищ и встреченных там предметов. В конечном счёте, я фиксирую результат: квартира больше не изменится, потому что менять её некому, дом будет демонтирован, отправлен в небытие, на свалку строительного мусора, а моя задача и ответственность — что-то забрать и сохранить в меру своих сил, показать другим. Понимание того, что я что-то не посетил, что-то упустил, не нашёл и не зафиксировал, доставляет мне боль.
Я хожу в эти места не потому, что мне это нравится. Это довольно тяжело, но просто это нужно. Я получаю удовлетворение, но не удовольствие в процессе, потому что любого рода практика требует усилия. Сделать полтысячи фотографий только в одном подъезде дома с моей техникой тяжело просто физически, а после этого я выношу две большие сумки предметов обыкновенно – это изнурительный труд, в особенности, когда у тебя не хватает денег на питание и восполнение сил. Сидя без работы, я думал: возможно, если бы я зарабатывал, я мог бы просто купить все эти предметы. Это была неверная мысль: во-первых, работа никогда не позволяла мне свободно покупать то, что я хотел, а во-вторых, предметы нужно именно забирать, а не заказывать в интернете. Вещи нужно находить спонтанно в процессе изучения пространства и забирать с собой — я рассматриваю это как форму взаимодействия, а не как прагматичное приобретение материала для инсталляций и художественных проектов.
Добавлю, что я не работаю ни с чьими архивами и мне почти безразлично, кто конкретно жил в тех квартирах, где я оказываюсь. Я смотрю фотографии, натыкаюсь на какие-то записи, и иногда из них складывается определённое представление о человеке, но я этого специально никогда не ищу, это результат случайности. Я отношусь к предметам довольно бережно, я любуюсь вещами и сам живу с ними, мне жалко их терять или отправлять, например, на выставку в Самару для инсталляции, часть которой окажется утраченной. Я не ищу знания о бывших обитателях квартир, но и не отказываюсь от него, если оно случайно получено. И всё же, когда я рассматриваю тот или иной предмет, когда изучаю и снимаю убранство квартиры, я чувствую, что в какой-то мере нахожусь в диалоге с теми, кто там жил, что мои действия — это тоже своего рода ответ.
Экспозицию выставки я постарался выстроить так, чтобы она соответствовала моему ощущению от пребывания в описанных местах, хотя бы частично могла его передать. Конечно, это — моё пространство: я не воспроизводил какой-либо существующий, увиденный интерьер. Помимо нескольких моих альбомов на столе, все составляющие экспозиции, включая люстры и обои, найдены в заброшенных домах и отправлены в Самару из Москвы. Я бы отправил гораздо больше, если бы имел достаточно средств, завалил бы всю площадь, но пришлось ограничиться более лаконичным решением. Раньше я чистил предметы, отмывал их от налёта и убирал пыль, стирал ткани, опасаясь, что в моём доме заведутся насекомые, но со временем перестал это делать — понял, что это вредно и не нужно. Некоторым предметам, которые я успел таким образом испортить, пришлось перед отправкой нехитрым способом вернуть часть былой выразительности — просто для цельности общей картины. Это в основном касается стеклянных вещей, многие из которых хранились у меня на кухне.
Серии фотографий я помещаю в альбомы. Они — центральный элемент выставки. Мне и раньше приходилось работать с форматами альбома и книги художника, но те книги (в широком понимании), которые я находил в домах, определённым образом изменили мой способ обращения с этим медиумом. Две таких вещи присутствуют на выставке. Первая — книга, заполненная вырезками из журнала «Наука и жизнь». Похоже, автор вёл её довольно прилежно на протяжении долгого времени. Это впечатлило меня. Я никак не вторгался в это произведение, оно демонстрируется в нетронутом виде, как и второй предмет — советский зелёный фотоальбом с чьим-то архивом фотографий, многие из которых я нахожу довольно выразительными. Я также стал обшивать свои альбомы тканью, найденной во время походов, позаимствовал характерный, простой в исполнении тип переплета, когда листы стягиваются верёвкой через несколько сквозных отверстий. Мои альбомы стали грубее, грязнее, но внутренняя композиция по-прежнему продумана заранее, не спонтанна.
Книга «Каждый день года на финише» (я считаю это именно книгой, а не просто альбомом), в честь которой выставка получила своё название, кроме серии моих снимков включает найденные документы: фотографии, письма, фрагменты газетных и журнальных статей. Ещё я добавил туда свои записи дневникового характера, которые начал делать некоторое время назад. Эти тексты нужны, чтобы обозначить связь между практикой и бытовой жизнью, продемонстрировать диффузию этих двух ранее отдельных друг от друга элементов.
Я редко придумываю названия альбомов сам, чаще всего заимствуя увиденные и найденные во время обследования пространств заголовки, фразы, обрывки текстов. Название выставки имеет то же происхождение, я только переместил одно слово во фразе.
Я воспринимаю эту выставку не как финальный отчёт, а как прерывание, срез практики: я действительно вынужден был отвлечься от всего во время подготовки, у меня не было времени на поиск и осмотр новых мест. Я надеюсь, что эта пауза окажет благотворный эффект, но ощущаю внутреннюю тревогу, потому что изменения непредсказуемы.
Юрий Юшкин
Юрий Юшкин
25.10-08.11.26
Фотографии: Денис «Рыба Ебать»
осси ми
Я не могу до конца объяснить себе самому что я делаю и почему, так было всегда: я занимаюсь чем-то, чтобы в процессе до чего-то дойти. Для меня путь к пониманию и прояснению лежит через практику, развивая которую я стараюсь становиться более чутким и точным. Но есть начальный импульс, и я оглядываюсь на него, чтобы разглядеть линию или последовательность.
Меня всегда привлекали различного рода городские заброшенные пространства, где можно оказаться одному. Это пространства, где тебе ничто не сопротивляется, где ты предоставлен сам себе и делаешь, что хочешь, получаешь возможность в действительности уединиться. Если ты не один, то пребываешь в уединении вместе со спутником. Не всем, правда, требуется это состояние. Рамки субкультуры urban exploration я находил тесными для себя — мне хотелось взаимодействовать с пространствами в роли художника и автора, а не экстремального туриста или краеведа-эксцентрика. Я искал пути соединения с искусством: вместе с близкими художниками (Елизавета Копылова, Павел Подурский) мы устраивали выставки в подобных местах, работали с ними: мы получали таким образом свободу действий, нам не нужно было стучаться в чужие пространства со своими проектами, что-то объяснять, доказывать, просить разрешения. В этих условиях мы становились хозяевами ситуации, если не брать в расчёт некоторые естественные ограничения, связанные со спецификой мест.
Позже возник формат «Подпольных практик», в рамках которого участники проходили определённый путь по локации, создавали на месте работы в удобной для себя технике и оставляли их. Работы не размещались намеренно так, чтобы случайный посетитель мог их заметить, но и не скрывались специально: это был диалог с пространством, а не с потенциальным зрителем, который мог видеть результат только в конечной документации. Каждая такая «практика» в момент её осуществления была полностью приватна, закрыта для стороннего наблюдения. Традиционный состав участников — я и Елизавета Копылова, реже я приглашал других художников или проводил «практику» в одиночку.
Ближе к 2026 году я почувствовал, что формат «Подпольных практик» себя исчерпал, что вообще не нужно что-либо добавлять, оставлять, нужно просто ходить и смотреть, документировать. Я понял также, что мне как автору требуется больше одиночества, что я не способен много работать в паре или в сообществе даже с предельно близкими мне по духу людьми. Тогда я уже начал чаще посещать заброшенные расселённые дома (до этого некоторые из «практик» проводились в коллекторах подземных рек, например). Я ходил по оставленным квартирам и думал: а зачем мне вообще здесь что-то делать, размещать работы или устраивать выставки? Здесь и так всё есть, пространство полноценно само по себе и его не обязательно использовать как место-для: можно просто ходить, снимать. И ещё можно забирать кое-что, а не оставлять, потому что пространство не требует, оно отдаёт и это нужно взять. До этого я размышлял, что потратил слишком много денег на фонари: я покупаю их, а они вовсе не понадобятся, потому что мне нужно отказаться от одного в пользу другого, отречься от своего желания посещать такие места в пользу занятий искусством. И вот где-то осенью прошлого года я понял, что на самом деле это и есть то, что мне интересно как искусство сейчас, что не обязательно что-то отделять и откидывать, а нужно вместо этого совершить отчаянное погружение и слияние.
С тех пор я по большей части прервал работу в старом, привычном для себя медиуме графики. Нужно идти к тому, что зовёт тебя, а производство искусства в мастерской меня не звало. Может быть, дело в условиях: я всегда работал там, где жил, но эти места никогда мне не нравились и мне не хотелось туда возвращаться. Графика оказалась ненужным рудиментом, сейчас я её воспринимаю во многом как след насильственного художественного воспитания, но фотографию я сохранил, потому что фотографировать — это тоже значит брать что-то с собой. Таким образом, на протяжении последнего года моя практика представляет собой походы в дома, выселенные по московской муниципальной программе. После расселения здания снимают с баланса и вскоре многие из них оказываются открытыми: кто-то бьёт стёкла или выламывает двери. Я пользуюсь этой ситуацией: хожу по квартирам, фотографирую, забираю предметы. В начале этого года я потерял работу и оставался в таком положении до конца лета. Я обнищал, но имел много свободного времени: в этот период моя художественная практика захватила наконец всё и стала формой жизни. Квартира постепенно захламлялась: сейчас в ней сложно двигаться, не задевая предметы телом. Эту склонность к компульсивному собирательству я замечал за собой и раньше, но в новых условиях она развилась и разрослась: я просто перестал ей сопротивляться.
Со временем я начал лучше понимать, что именно в домах меня интересует больше, а что — меньше, уточнять фокус. В центре этого интереса, как я теперь вижу, находятся квартиры особого рода — «коричневые» квартиры, как я их называю, потому что всё их внутреннее убранство принимает однородный тон в результате длительного отсутствия уборки и воздействия испарений. Это такой цвет бытового неблагополучия, цвет старости или немощи: хозяин дома уже не может следить за чистотой, у него заводятся насекомые, кухонный потолок за многие годы покрывается налётом янтарного жира, плита завалена присохшими пищевыми отходами, вокруг дверных ручек и выключателей образуются темные пятна от прикосновений. Иногда это квартиры хордеров, где помещения заполнены мусором на треть высоты, квартиры, после посещения которых в тёплое время года обнаруживаешь у себя на ногах крохотных насекомых, отскакивающих при попытке коснуться их пальцем. Это то, что я ищу в первую очередь и расстраиваюсь, если не встречаю при обследовании нового дома, хотя на самом деле это вовсе не редкость и такие места попадаются часто: разница только в степени запущенности. Эти квартиры производят тяжёлое, гнетущее впечатление, и я до сих пор, заходя внутрь, вынужден что-то в себе перебарывать: это не сложно, потому что во мне сильнее то, что тянет, а не то, что сопротивляется. Я хочу показать эти квартиры, я считаю это красивым, меня это почему-то притягивает. Здесь возможен упрёк в эстетстве, но если даже принять его, то мне всё же важно разобраться, почему возник именно такой вектор и что за этим стоит. Я не могу искренне признать себя эстетом, свести всё к этому и на том закрыть вопрос.
Эстетический элемент безусловно важен, но дело не в нём, я вижу его скорее как своего рода заслонку, за которой что-то скрыто. Фотография для меня — оптимальный способ показать некоторые вещи на дистанции, и я хочу, чтобы она передала выразительность этих жилищ и встреченных там предметов. В конечном счёте, я фиксирую результат: квартира больше не изменится, потому что менять её некому, дом будет демонтирован, отправлен в небытие, на свалку строительного мусора, а моя задача и ответственность — что-то забрать и сохранить в меру своих сил, показать другим. Понимание того, что я что-то не посетил, что-то упустил, не нашёл и не зафиксировал, доставляет мне боль.
Я хожу в эти места не потому, что мне это нравится. Это довольно тяжело, но просто это нужно. Я получаю удовлетворение, но не удовольствие в процессе, потому что любого рода практика требует усилия. Сделать полтысячи фотографий только в одном подъезде дома с моей техникой тяжело просто физически, а после этого я выношу две большие сумки предметов обыкновенно – это изнурительный труд, в особенности, когда у тебя не хватает денег на питание и восполнение сил. Сидя без работы, я думал: возможно, если бы я зарабатывал, я мог бы просто купить все эти предметы. Это была неверная мысль: во-первых, работа никогда не позволяла мне свободно покупать то, что я хотел, а во-вторых, предметы нужно именно забирать, а не заказывать в интернете. Вещи нужно находить спонтанно в процессе изучения пространства и забирать с собой — я рассматриваю это как форму взаимодействия, а не как прагматичное приобретение материала для инсталляций и художественных проектов.
Добавлю, что я не работаю ни с чьими архивами и мне почти безразлично, кто конкретно жил в тех квартирах, где я оказываюсь. Я смотрю фотографии, натыкаюсь на какие-то записи, и иногда из них складывается определённое представление о человеке, но я этого специально никогда не ищу, это результат случайности. Я отношусь к предметам довольно бережно, я любуюсь вещами и сам живу с ними, мне жалко их терять или отправлять, например, на выставку в Самару для инсталляции, часть которой окажется утраченной. Я не ищу знания о бывших обитателях квартир, но и не отказываюсь от него, если оно случайно получено. И всё же, когда я рассматриваю тот или иной предмет, когда изучаю и снимаю убранство квартиры, я чувствую, что в какой-то мере нахожусь в диалоге с теми, кто там жил, что мои действия — это тоже своего рода ответ.
Экспозицию выставки я постарался выстроить так, чтобы она соответствовала моему ощущению от пребывания в описанных местах, хотя бы частично могла его передать. Конечно, это — моё пространство: я не воспроизводил какой-либо существующий, увиденный интерьер. Помимо нескольких моих альбомов на столе, все составляющие экспозиции, включая люстры и обои, найдены в заброшенных домах и отправлены в Самару из Москвы. Я бы отправил гораздо больше, если бы имел достаточно средств, завалил бы всю площадь, но пришлось ограничиться более лаконичным решением. Раньше я чистил предметы, отмывал их от налёта и убирал пыль, стирал ткани, опасаясь, что в моём доме заведутся насекомые, но со временем перестал это делать — понял, что это вредно и не нужно. Некоторым предметам, которые я успел таким образом испортить, пришлось перед отправкой нехитрым способом вернуть часть былой выразительности — просто для цельности общей картины. Это в основном касается стеклянных вещей, многие из которых хранились у меня на кухне.
Серии фотографий я помещаю в альбомы. Они — центральный элемент выставки. Мне и раньше приходилось работать с форматами альбома и книги художника, но те книги (в широком понимании), которые я находил в домах, определённым образом изменили мой способ обращения с этим медиумом. Две таких вещи присутствуют на выставке. Первая — книга, заполненная вырезками из журнала «Наука и жизнь». Похоже, автор вёл её довольно прилежно на протяжении долгого времени. Это впечатлило меня. Я никак не вторгался в это произведение, оно демонстрируется в нетронутом виде, как и второй предмет — советский зелёный фотоальбом с чьим-то архивом фотографий, многие из которых я нахожу довольно выразительными. Я также стал обшивать свои альбомы тканью, найденной во время походов, позаимствовал характерный, простой в исполнении тип переплета, когда листы стягиваются верёвкой через несколько сквозных отверстий. Мои альбомы стали грубее, грязнее, но внутренняя композиция по-прежнему продумана заранее, не спонтанна.
Книга «Каждый день года на финише» (я считаю это именно книгой, а не просто альбомом), в честь которой выставка получила своё название, кроме серии моих снимков включает найденные документы: фотографии, письма, фрагменты газетных и журнальных статей. Ещё я добавил туда свои записи дневникового характера, которые начал делать некоторое время назад. Эти тексты нужны, чтобы обозначить связь между практикой и бытовой жизнью, продемонстрировать диффузию этих двух ранее отдельных друг от друга элементов.
Я редко придумываю названия альбомов сам, чаще всего заимствуя увиденные и найденные во время обследования пространств заголовки, фразы, обрывки текстов. Название выставки имеет то же происхождение, я только переместил одно слово во фразе.
Я воспринимаю эту выставку не как финальный отчёт, а как прерывание, срез практики: я действительно вынужден был отвлечься от всего во время подготовки, у меня не было времени на поиск и осмотр новых мест. Я надеюсь, что эта пауза окажет благотворный эффект, но ощущаю внутреннюю тревогу, потому что изменения непредсказуемы.
Юрий Юшкин
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции
вид экспозиции